Неточные совпадения
В тридцати верстах от него находилось богатое поместие
князя Верейского.
Князь долгое время находился в чужих краях, всем имением его управлял отставной майор, и никакого сношения не существовало между Покровским и Арбатовым. Но в конце мая месяца
князь возвратился из-за границы и приехал в свою деревню, которой отроду еще не видал. Привыкнув к рассеянности, он не мог вынести уединения и на третий день по своем
приезде отправился обедать к Троекурову, с которым был некогда знаком.
Через полчаса после моего
приезда воротился
князь Оболенский, встретивший на дороге исправника.
Затем, почти после полугодового молчания, Евгений Павлович уведомил свою корреспондентку, опять в длинном и подробном письме, о том, что он, во время последнего своего
приезда к профессору Шнейдеру, в Швейцарию, съехался у него со всеми Епанчиными (кроме, разумеется, Ивана Федоровича, который, по делам, остается в Петербурге) и
князем Щ.
Это случилось уже через две-три недели после моего
приезда. Мне понадобилось засвидетельствовать две доверенности на имя моего тогдашнего приятеля
князя А.И.Урусова для получения за меня поспектакльной платы из конторы московских театров. И вот я по указаниям знакомых испанцев отыскал наше посольство, вошел во двор и увидал в нем бородатого, плотного мужчину, сидевшего под навесом еще с кем-то.
О вероятном прибытии дочери мой
князь еще не знал ничего и предполагал ее возвращение из Москвы разве через неделю. Я же узнал накануне совершенно случайно: проговорилась при мне моей матери Татьяна Павловна, получившая от генеральши письмо. Они хоть и шептались и говорили отдаленными выражениями, но я догадался. Разумеется, не подслушивал: просто не мог не слушать, когда увидел, что вдруг, при известии о
приезде этой женщины, так взволновалась мать. Версилова дома не было.
Я начал с самой первой нашей встречи, тогда у
князя, по ее
приезде из Москвы; потом рассказал, как все это шло постепенно.
В то время иностранцам было много хода в России, и Ульрих Райнер не остался долго без места и без дела. Тотчас же после
приезда в Москву он поступил гувернером в один пансион, а оттуда через два года уехал в Калужскую губернию наставником к детям богатого
князя Тотемского.
Через несколько дней по
приезде из Москвы,
князь Владимир Шестов сделал предложение Анне Васильевне Гариной. Он обратился не к ней лично, а передал княгине Зое Александровне свои чувства к ее дочери и умолял о ее ходатайстве в этом деле. Княгиня поблагодарила его за честь и обещала переговорить с дочерью.
Сергей Павлович глубоко задумался. Ему живо припомнилась загадочная смерть мужа покойницы,
князя Александра Павловича, случившаяся семь лет тому назад, и самоубийство несомненно невинного Якова Быстрова.
Приезд доктора призвал его к настоящей действительности. Начался осмотр.
Познакомив своего друга Гарина с Гиршфельдом и, вспрыснув
приезд в Москву и это знакомство шампанским за прекрасным обедом в ресторане «Эрмитаж»,
князь Владимир повез Виктора вечером на Тверскую улицу, в театр, распорядившись еще во время обеда послать за двумя креслами первого ряда.
Живо представился Николаю Леопольдовичу момент его первого
приезда в Шестово в качестве учителя молодого
князя Владимира, и встреча с покойным мужем ныне тоже покойной Зинаиды Павловны, так быстро и неожиданно ставшей в Москве его любовницей.
Через год после
приезда, над
князем Дмитрием разразился удар судьбы.
Гиршфельд объяснил причины своего
приезда в Т. и то, что он явился в клуб прямо от
князя Дмитрия Павловича.
Вскоре по
приезде, княжны Маргарита и Лидия Дмитриевны были вызваны повестками к следователю для допроса, в качестве свидетельниц по делу об отравлении
князя Александра Павловича Шестова.
Прошло недели три. Виктор Гарин уже успел соскучиться о своем приятеле, который обещал вернуться дня через два, и услыхав в одно прекрасное, хотя довольно позднее утро, доклад своего лакея о
приезде его сиятельства
князя Владимира Александровича, бросился с распростертыми объятиями на встречу так долго пропадавшего друга. Они расцеловались.
На другой день после
приезда, он было засадил его утром за книги, но в классную явился
князь Александр Павлович.
Камеристка княгини коротко объяснила его камердинеру, что ее сиятельство в настоящее время не расположены принять молодого
князя. Отца его не было в Петербурге — он накануне
приезда сына быстро и неожиданно уехал в Москву.
— Буду ждать его с нетерпением, с большим нетерпением! — проговорил
князь. — Для меня всякий
приезд Егора Егорыча сюда душевный праздник!.. Я юнею, умнею, вхожу, так сказать, в мою прежнюю атмосферу, и мне легче становится дышать!
— Это, пожалуй, что правда! Во всяком случае, Егор Егорыч сам скоро приедет сюда, и я до его
приезда ничего не предприму по его письму! — решил
князь.
По гостиной шел своей барской походкою
князь Индобский. На лице хозяина как бы изобразилось: «Вот кого еще черт принес!»
Князь, чуть ли не подметивши неприятного впечатления, произведенного его
приездом, поспешил проговорить...
Впрочем, граф и на самом деле бывал в своем доме лишь наездом, живя за последнее время постоянно в Грузине, имении, лежавшем на берегу Волхова, в Новгородской губернии, подаренном ему вместе с 2500 душ крестьян императором Павлом и принадлежавшем прежде
князю Меньшикову. Даже в свои
приезды в Петербург он иногда останавливался не в своем доме, а в Зимнем дворце, где ему было всегда готово помещение.
Лазарев рассказал о приеме, сделанном ему цесаревичем по
приезде его в Варшаву: сначала Константин Павлович нахмурил брови при титуле «величество», данном ему адъютантом и выразил живейшее огорчение, узнав о принесенной ему присяге, он хотел, чтобы Лазарев тотчас же отправился в Петербург, но когда последний извинился состоянием здоровья и просил позволения отдохнуть несколько часов, то великий
князь держал его как пленника в Бельведерском дворце, строго приказав ему не сноситься ни с кем.
Проект манифеста был приготовлен Сперанским к вечеру 12 декабря. Государь, одобрив его с некоторыми исправлениями, продолжал сохранять дело втайне до ожидаемого
приезда великого
князя Михаила Павловича и потому переписку манифеста поручил личному надзору
князя А. Н. Голицына.
Княгиня молилась у гроба сына, когда ей доложили о
приезде светлейшего
князя Потемкина.
Наряду с этими грандиозными работами
князь не забывал и мелочей. Прослушивал торжественную ораторию, приготовленную к
приезду Екатерины известным итальянским капельмейстером и композитором Сарти, собственноручно написал тему, которую должен был развить в своей приветственной речи духовный вития архиепископ екатеринославский и таврический Амвросий.
Григорию Александровичу доложили о
приезде мужика.
Князь был в эту минуту чем-то расстроен и сказал в сердцах...
Хандра напала на
князя, как мы знаем, и в день
приезда в Петербург Владимира Андреевича Петровского, загадочным образом попавшего с первых же своих шагов в столице в восточный домик Калисфении Николаевны Мазараки, откуда под арестом его привезли в Таврический дворец.
— Скоро, очень скоро…
Князь уже уведомил ее, что ее сын выехал из Ясс и… едет… Это было вскоре после
приезда светлейшего… Уже давно, значит…
— Нет еще; жду его
приезда сюда, не завернет ли он ко мне в мое захолустье, — отвечал
князь.
— Не сердитесь… Я вас, кажется, буду очень любить! — подхватила Полина и протянула ему руку, до которой он еще в первый раз дотронулся без перчатки; она была потная и холодная. Нервный трепет пробежал по телу Калиновича, а тут еще, как нарочно, Полина наклонилась к нему, и он почувствовал, что даже дыхание ее было дыханием болезненной женщины.
Приезд баронессы, наконец, прекратил эту пытку. Как радужная бабочка, в цветном платье, впорхнула она, сопровождаемая
князем, и проговорила...
После всех подъехал господин в щегольской коляске шестериком, господин необыкновенно тучный, белый, как папошник — с сонным выражением в лице и двойным, отвислым подбородком. Одет он был в совершенно летние брюки, в летний жилет, почти с расстегнутой батистовою рубашкою, но при всем том все еще сильно страдал от жара. Тяжело дыша и лениво переступая, начал он взбираться на лестницу, и когда
князю доложили о
приезде его, тот опрометью бросился встречать.
Князь к этой к Евгенье Семеновне, после того как ее наградил, никогда не заезжал, а люди наши, по старой памяти, за ее добродетель помнили и всякий
приезд все, бывало, к ней захаживали, потому что ее любили и она до всех до наших была ужасно какая ласковая и
князем интересовалась.
Но повел нас не в нижний этаж, где ютилось его семейство и откуда неслись раздирающие крики малолетних евреев, а наверх, в комнаты, выговоренные
князем для себя, на случай
приезда.
Таня, повторяем, успокоилась и даже почти забыла о существовании на деревне отца, тем более что к этому именно времени относится появление в Зиновьеве первых слухов о близком
приезде в Луговое молодого его владельца,
князя Сергея Сергеевича. Порой, впрочем, в уме молодой девушки возникала мысль о таинственном «беглом Никите», жившем в Соломонидиной избушке, но эта мысль уже не сопровождалась страхом, а, скорее, порождалась любопытством.
И вдруг известие о
приезде молодого
князя Лугового открыло для материнской мечты новые горизонты. Что, если повторится с ее дочерью судьба ее, Вассы Семеновны? Быть может, и Людмиле суждено отыскать жениха по соседству. Быть может, этот жених именно теперь уже находится в дороге.
Княжна помнила, что при прощанье с
князем Луговым в Зиновьеве она выразила ему желание, чтобы граф посетил ее в Петербурге, была уверена, что эти ее слова дошли по назначению, о чем ей сказал сам
князь Сергей Сергеевич, явившийся на другой же день ее
приезда и посещавший свою бывшую невесту довольно часто, а между тем граф Свиридов не подавал признаков жизни.
Как подтверждение этих слухов, княжна Людмила, совершив прогулку в Луговое, принесла известие, что там деятельно готовятся к встрече молодого владельца и праха старой княгини. Княгиня Васса Семеновна, уже давно прислушивавшаяся к ходившему говору о
приезде молодого
князя Лугового, обратила на известие, принесенное дочерью, особенное внимание. Она начала строить планы относительно ожидаемого
князя.
«Сумасшедший
князь» — кличка эта оставалась за
князем Луговым со времени его отъезда, — действительно вел себя там, по мнению большинства, более чем странно. По
приезде в Луговое, как сообщали добровольцы-корреспонденты, он повел совершенно замкнутую жизнь, один только раз был в Тамбове у архиерея, которому предъявил разрешение Святейшего Синода на постройку двух церквей: одну в своем имении Луговом, а другую в имении Сергея Семеновича Зиновьева — Зиновьеве.
Незадолго перед разнесшимся слухом о предстоящем
приезде в свое имение
князя Лугового тишь, гладь и Божья благодать жизни Зиновьева нарушило одно происшествие, сильно взволновавшее не только всю зиновьевскую дворню, но и самою княгиню Вассу Семеновну Полторацкую.
Он приказал оставить ноту Литта без ответа и послал
князя Лопухина известить нунция, что его эминенции запрещен
приезд ко двору.
Князь Барятинский, друг наследника, бывший командир Кабардинского полка, теперь, как начальник всего левого фланга, тотчас по
приезде своем в Грозную собрал отряд, с тем чтобы продолжать исполнять те предначертания государя, о которых Чернышев писал Воронцову. Собранный в Воздвиженской отряд вышел из нее на позицию по направлению к Куринскому. Войска стояли там и рубили лес.
Тотчас по
приезде Суворова в Петербург в дом Хвостова явился от государя
князь Долгорукий, но, не будучи допущен к Александру Васильевичу, оставил записку, в которой было сказано, что генералиссимусу не приказано являться к государю.
— Юрий Дмитрич, — сказал
князь Черкасский, — поздравляю тебя с счастливым
приездом в Нижний Новгород; хотя, сказать правду, для всех нас было бы радостнее выпить этот кубок за здравие сына Димитрия Юрьевича Милославского, а не посланника от поляков и верноподданного королевича Владислава.
Князь был сегодня у меня, и я так была удивлена его
приездом, что совершенно забыла ему сказать.
Все это барон обдумывал весь вечер и всю бессонную ночь, которую провел по
приезде от
князя, и, чтобы не томить себя долее, он решился на другой же день переговорить об этом с Анной Юрьевной и прямо высказать ей, что если она не желает освятить браком их отношений, то он вынужденным находится оставить ее навсегда.
В зале
князя встретила улыбающаяся своей доброй улыбкой и очень, по-видимому, обрадованная
приездом мужа княгиня. Впрочем, она только подошла к нему и как-то механически поцеловала его в щеку.
Самого
князя не было в это время дома, но камердинер его показал барону приготовленное для него помещение, которым тот остался очень доволен: оно выходило в сад; перед глазами было много зелени, цветов. Часа в два, наконец, явился
князь домой; услыхав о
приезде гостя, он прямо прошел к нему. Барон перед тем только разложился с своим измявшимся от дороги гардеробом. Войдя к нему,
князь не утерпел и ахнул. Он увидел по крайней мере до сорока цветных штанов барона.
По странному стечению обстоятельств, барон в эти минуты думал почти то же самое, что и княгиня: в начале своего прибытия в Москву барон, кажется, вовсе не шутя рассчитывал составить себе партию с какой-нибудь купеческой дочкой, потому что, кроме как бы мимолетного вопроса
князю о московском купечестве, он на другой день своего
приезда ни с того ни с сего обратился с разговором к работавшему в большом саду садовнику.
У въезда в Великую улицу встретило путников несколько приставов, посланных от великого
князя, вместе с переводчиком, поздравить их с благополучным
приездом и проводить в назначенные им домы. Но вместо того чтобы везти их через Великую улицу, пристава велели извозчикам спуститься на Москву-реку, оговариваясь невозможностью ехать по улице, заваленной будто развалинами домов после недавнего пожара.
— Нет, прислан экипаж, и лакей передал мне, что
князь сам приехать не мог, его задержал в именье
приезд графа и графини Ратицыных.